• Византийский клуб
    ПРАВОСЛАВИЕ – ЦИВИЛИЗАЦИЯ – ТРАДИЦИЯ

    Доклад клуба

  • мая 24, 2016
    0 Комментарии
    Москва
    Сергей Карпов
    Председатель научно-экспертного совета

    Императорская власть в Византии

    Слово «империя» в современном обыденном сознании включает многие, часто взаимоисключающие понятия. Так могут именовать и государство Чингиз-хана[1], и венецианскую Республику[2], и тиранию центральноафриканского «императора» Бокассы… В политическом просторечии укоренились термины, вроде империи «добра» или «зла», а наименование «империя» прилагается зачастую просто к сильным, централизованным республиканским и даже социалистическим государствам. Для правильного определения сути империи и имперского сознания необходимо обращение к истокам, к исходным понятиям политической мысли прошлого, к теориям государственности, кодифицирующим определение того, что является империей в собственном смысле слова. Для Европы и для Ближнего Востока таким отправным пунктом является, конечно, империя Римская и ее прямое продолжение и развитие — империя Византийская. Собственно этот, византийский, образец был взят за основу и затем существенно модифицирован нашими предками. И именно поэтому обращение к его составляющим и представляет интерес для современного россиянина, тем более, что многие незримые нити, нередко трудно осязаемые и осознаваемые, тянутся к этим далеким истокам, а публицистика награждает «имперскими» определениями и хулимое, и превозносимое, в зависимости от симпатий и политических пристрастий.

              В последнее время появилось немало трудов анализирующих понятие «империя»[3]. Чаще всего они относятся к сфере академической науки. Но даже в ней, тем не менее, встречаются вводящие в заблуждение определения, когда авторы терминологического словаря, к примеру, без обиняков к империи относят «крупные государства, имеющие обширные колониальные владения»[4]. Большая ясность необходима и в общественной практике, в понимании людей, этими определениями пользующихся. Непрекращающиеся дискуссии в интернете о сущности концепта империи — тому пример[5].

              У всей византийской цивилизации было три истока — библейский, эллинистический и римский. В их удивительном, причудливом и противоречивом сплаве рождалась великая культура, наследие которой передавалось затем многим странам и народам, включая и Древнюю Русь. Этим трем истокам удивительным образом соответствовали (а может ими и порождались?) три константы, три краеугольные представления о природе и сущности императорской власти. Ими были учения: о божественной природе этой власти (полученные от библейской эсхатологии), об универсальности, вселенском характере этой власти (полученные от эллинизма) и о правовой ее природе (отчеканенные римским законом). Сложные взаимоотношения между этими линиями византийцы вовсе не старались упростить. Они просто в разных ситуациях выдвигали на первый план наиболее тогда подходящее, черпая в этом источник силы и самоутверждения, что ярко отражено во всей византийской литературе.

              Нигде лучше и четче, нежели в Дигестах Юстиниана, не говорится об источнике права и власти императоров. Источником власти является народ. Ссылаясь на римского юриста-экзегета рубежа II и III вв. Домиция Ульпиана, законодатель определяет: «Что угодно принцепсу имеет силу закона: поскольку народ посредством царского закона, относящегося к его власти, вверил ему всю свою власть и силу (Quod principi placuit, legis habet vigorem: utpote cum lege regia, quae de imperio eius lata est, populus ei et in eum omne suum imperium et potestatem conferat)» (D.1.4.1.). Слово imperium изначально означающее «власть», «повеление» постепенно обретает значение державности. Но важна еще и ссылка на то, что сама эта власть делегирована принцепсу народом. Она подкреплена и другими положениями законодательства (D.1,2.8; Inst.,I,II,6). Общее согласие подданных с монархом именовалось омонией. Примечательно, что несмотря на фактически монархический характер правления, государство и в Римской империи, и в Византии во все времена продолжало называться res publica (общее дело, δημόσιον πράγμα[6]), а государь мыслился как поборник общих интересов в противовес интересам частным.

    Устанавливать же законы государь (в которого постепенно превратился римский принцепс) может путем письма и подписи (per epistulam et subscriptionem), компетентного предписания (cognoscens decrevit), простого высказывания (de plano interlocutus) или эдикта (D.1.4.1.1). Следствием этого является безусловное право государя награждать или налагать наказания (D.1.4.1.2).

              Римская традиция, унаследованная всеми императорами, начиная с Константина Великого (324–337), рассматривала государя как неограниченного правителя, обладателя огромного потенциала суверенных прав, но ни в коей мере не как собственника всей территории государства или его подданных. В том существенное отличие Византии от монархий средневекового Востока, типа Арабского халифата или Османской империи.

              Православная традиция не допускала языческой мысли о том, что государь может быть богом, подобно римской традиции обожествления императора. Но она подчеркивала идею «обóжения», мимесиса, подражания Богу в образе и деяниях государя[7]. Это отражалось в церемониале, включавшем и омовение ног нищим, подобно Христу, и в почитании фигуры императора (василевса), именуемого не иначе, как святой, равноапостольный (исапостолос), и изображаемого с нимбом. Император почитался при жизни, прежде всего, как носитель власти, полученной от Бога, как воплощение Логоса, идеи и образа богохранимой империи. При помощи ниспосланного ему дара божественной энергии, синергии, он правил в сакральном пространстве империи[8]. Но сама его персона была священна лишь как носительница этой власти. Диакон Агапит писал в VI в., обращаясь к императору Юстиниану I (527–565): «По существу тела василевс равен всякому человеку, а по власти же сана подобен Всевышнему Богу, и нет никого на земле выше него»[9]. Если Бог почитался как Пантократор (Вседержитель), то император — как Космократор, повелитель обитаемого мира. Необходимые и постулируемые добродетели, набор которых менялся с течением времени[10], были идеальным образцом, почти всегда далеким от воплощения.

              Теократическая концепция императорской власти подразумевала, что государь — исполнитель Божьего промысла, правит на благо подданных, сообразуясь с божественными установлениями, обычаями и римскими законами. При этом он осознает свою ответственность перед Богом за свой народ, испытывает постоянный страх Божий. Христианская экклесиология была неразрывно связана с фигурой православного Государя. Римская идея делегированности власти императору народом уже в Кодексе Юстиниана заменяется идеей получения власти государем непосредственно от Бога и осуществления ее промыслом и покровительством божественной Троицы. Именно этому постулату суждено будет закрепиться в политической теории Византии. Народ же будет рассматриваться как орудие воплощения этого промысла.

    В правление того или иного императора нередко подчеркивалась мысль о том, что царствующий автократор (самодержец, греческая калька латинского слова «император») является «новым Константином» или «новым Юстинианом» и обладает особыми полномочиями не только в издании законов для государства, но также в делах Веры, являясь ее блюстителем и толкователем.

    Уже в Дигестах, со ссылкой на того же Ульпиана, указывается, что император не подвластен законам («legibus solutus est», D.1.3.31)[11], что, впрочем, относилось больше к его статусу, нежели к личности. Ведь в том же законе сказано, например, что это исключение не распространяется на его супругу-августу. По отношению к императору законы сохраняли свою силу, хотя сам он подчинялся им по своей доброй воле (С.1.14.1). Однако рескрипт государя, противоречащий закону, следуя Василикам, должен был быть отклонен[12]. Но постепенно, уже начиная с Юстиниана I, декларируемый с античности постулат о подчиненности императора закону начинает заменяться положением, что император и есть «воплощенный закон»[13]. Он обладает особой привилегией, «икономией», позволяющей ему отменить действие какого-либо юридического правила или приостановить его исполнение во имя высших государственных интересов[14].

    И все же сами императоры в своих новеллах подчеркивают правовое самоограничение, ставя, как Мануил I Комнин (1143–1180) или Андроник II (1282–1328), обычай и право выше власти василевса, пусть и не ограниченной самим законом[15].

              Решающий поворот от домината к автократии произошел, как кажется, в VII в., когда император Ираклий принял титул царя - василевса в его эллинистической интерпретации[16]. Дальнейший путь развития, достигший пика при Македонской династии (867–1056), вел к возрождению бюрократической административной системы, сформировавшейся в империи в IV–VI вв., к созданию не иерархии вассальных отношений, но иерархии чинов и титулов придворной, государственной и военной служб. Такая же иерархия пронизывала и Церковь. Византийская система потестарных отношений противостоит в VIII–XI вв. феодальной системе оформления верховной власти на Западе, где власть сеньора и государя имеет патримониальный характер. Покровом и основанием этого служила идея универсализма.

              Византийский универсализм достигал воистину космических масштабов. Только одна империя — империя Ромеев — единственная законная и ойкуменистическая власть. Нет власти равной власти василевса ромеев, и все другие владыки подчинены ему. Поэтому договор империи с иностранным правителем мог быть лишь жалованием, привилегией. Исключение, когда договоры носили вынужденно равноправный характер, предусматривалось лишь для немногих великих империй Востока, как, например, Персии или арабского Халифата. Окружающий империю варварский мир — это отторгнутые части целого: либо за грехи ромеев, либо за собственные грехи населения отпавших земель. Называя других государей (татарских ханов, короля франков или иных) василевсами, византийцы допускали их власть над определенными народами или территориями, но не над всей ойкуменой, в идеале подвластной только василевсу ромеев. Тем более это относилось к православным государствам, объединенным (опять-таки в теории, в идеале) в некий союз под эгидой автократора ромеев, названный, пусть не совсем удачно, «Византийским содружеством наций» (The Byzantine Commonwealth)[17]. Не очень удачно только потому, что в этом союзе вовсе не wealth, общее благосостояние, определяет суть, а идейное соединение в Боге, и роль этого идеального соединения усиливалась в годы ослабления Византийского государства не авторитетом василевса, а омофором Церкви, в частности при таком деятельном патриархе, как Филофей Коккин (1353–1354, 1364–1376) и под воздействием исихастских представлений. Преемник Филофея патриарх Антоний IV (1389–1390, 1391–1397) предостерегал великого князя Московского Василия Дмитриевича, когда тот запретил митрополиту поминать имя василевса (1393 г.): «… Нет ничего хорошего, мой сын, в том, что ты бы сказал: “У нас есть церковь, но нет царя”, так как невозможно для христиан иметь церковь и не иметь царя. Ведь Империя и Церковь составляют великое единство и сообщество, которые нельзя отделить одно от другого … Мой могущественный и святой самодержец, по милости Божьей, является православнейшим и правовернейшим, и защитником, и хранителем Церкви, и невозможно, чтобы архиерей не поминал его. Послушай же и главу апостолов Петра, говорящего в первом из соборных посланий: “Бога бойтесь, царя чтите”. Он не говорит “царей”, для того чтобы не подразумевались те, кто именуются там и сям царями у разных народов, а Царь, то есть всемирный Царь»[18]. И это написано накануне или даже во время блокады турками Константинополя, почти на краю могилы Империи, когда сам византийский император Мануил II Палеолог (1391–1425) уже признал себя фактическим вассалом турецкого султана. Несмотря на все это, отхода от имперской идеологии, от идей универсализма не было до самой гибели империи[19].

              В послании подчеркивается неразрывная связь Империи и Церкви. При этом патриарх указывает на то, чем обеспечивается особая роль императора в Церкви: изначально (с Константина Великого) императоры утверждали и устанавливали христианское благочестие во всем населяемом мире. Именно они созывали Вселенские Соборы. Именно они обеспечивали выполнение канонов, регулирующих всю жизнь христианина, и придавали им силу закона. Именно они воевали против ересей, вместе с синодами устанавливали порядок старшинства среди архиереев и разграничение епархий. Ни один государь не получает от Церкви такого посвящения, как Император.

              Итак, задачей императора была защита и распространение христианства. Императорская идея в Византии имела миссионерский характер. Христианизация народов рассматривалась не как миссия отдельных подвижников, хотя были и такие, но как миссия и задача всего государства и всей Церкви[20]. Потому тезис о слабости византийского миссионерства не кажется мне вполне убедительным[21].

    Мысль об исконном единстве интересов государства, веры, василевса и богоизбранного народа ромеев получило оформление при императоре Льве VI (886–912)[22]. А соотношение царства и священства было четко определено еще 6 новеллой императора Юстиниана, где сказано, что второму (sacerdotium) вверено управление делами божественными, а первому (imperium) — делами людскими (Nov.6 pr.). Это управление осуществлялось в единстве и согласии. В изложении Льва Диакона император Иоанн Цимисхий (969–976) провозглашал: «Мне известны, однако, две власти в сей жизни, в дольнем земном пространстве: священство и царство; одной из них создатель поручил заботиться о душах, а другой управлять телами людей, с тем чтобы ни одна из сторон не пострадала, но оставались они целыми и невредимыми».[23] Еще ранее Константин Великий именовал архиереев епископами внутренних дел Церкви, а себя поставленным от Бога епископом дел внешних[24].

    От идеи о единстве светской и духовной власти путь лежал к формулированию идеи симфонии, то есть «созвучия» Империи и Церкви[25], разрабатываемой уже с IV века[26]. Разумеется, роль государя в Церкви была велика и в силу того, что любой клирик, включая и патриарха, являлся подданным василевса, который нередко использовал свои прерогативы для смещения первосвятителя или навязывания ему своей воли. С другой стороны, и Царь был частью Церкви, зависимым от ее канонов и, нередко также от воли ее предстоятелей. Патриарх Афанасий I (1289–1293, 1303–1309) определил симфонию так, что Церковь должна во всех богоугодных делах поддерживать власть императора и быть поддерживаемой ею[27].

    Стремление к гармонии, которую так трудно было обрести в реальном мире, пронизывало миросознание византийцев. Оно воплощалось в идее таксиса, строго иерархизированного порядка, подобного небесной иерархии. Таксис — это согласованность государственной власти и православного вероисповедания[28], и здесь он переплетается с симфонией. Идея таксиса находила отражение и в придворном церемониале, и в построении литургического пространства, иеротопии[29], и в этикете двора, и в государственной службе[30].

              В представление о таксисе была имплицитно включена также и упоминавшаяся идея о самодержавности императора, хранителя порядка, и о подчиненности ему всех «чинов» Империи. Тезис о неограниченном и вселенском характере власти государя оставался неизменным, как и идея о попечении императора над подданными, особенно над воинами, и поддержании благосостояния имущих и неимущих. «Имеющие состояния, да наслаждаются ими; не имеющим же ты даруй», — так сказано в речи Юстина II обращенной к своему преемнику кесарю Тиверию (в изложении Феофилакта Симокатты)[31].

    Но при всей высоте и необъятности власти василевса, престол не передавался автоматически по наследству от царствующего монарха его сыну или другому ближайшему родственнику. Василевс избирался. С догматической точки зрения, это избрание осуществлялось Богом через людей, из числа «лучших», жребием. Число и состав выборщиков не определялись законом. Со времен Римской империи, это право принадлежало Сенату и народу. В Византии, соответственно, синклиту и диму (населению кварталов города), но реально избрание императора определяли армия, придворная знать, верхушка клира и, иногда, константинопольского дима. В разные годы соотношение и влиятельность этих сил менялись, а провозгласить имя государя и настаивать на его признании могла любая из них. Но нараставшая феодализация общества, аристократизация элиты[32], представления о благородстве крови, окрепшие при Македонской династии, победившие при Комнинах и Палеологах, привели к образованию устойчивых династий. Дополнительным основанием для воцарения являлось рождение наследника в «порфире», в особых дворцовых палатах, занимаемых только царствующими государями[33]. «Багрянородный младенец» проходил своеобразную церемонию его «усыновления» и наречения имени высшими чинами Империи[34]. И все же и тогда для обеспечения легитимной передачи власти государь короновал своего сына или другого родственника при своей жизни, обеспечивая и формальное соправительство, и последующее плавное наследие престола. Вероятно, в конце XII столетия, когда, казалось, Комниновская династия уже укрепилась на троне, была сделана попытка через синод провести закон о престолонаследии, точнее легитимировать присягу подданных прямым потомкам царствующего монарха. Но она осталась лишь формой присяги и практически сразу же была нарушена, не получив оформления в виде юридической нормы[35]. Закона о передаче престола от отца к сыну, как на Западе, в Византии, как кажется, не существовало.

    Избрание императора подкреплялось обрядом коронации. Сначала это была необязательная светская процедура, с поднятием избранного на щите и возложением ему на голову золотого шейного обруча или воинского пояса, прообраза царской диадемы. Церковное венчание было дополнением к этой церемонии, когда епископ сотворял молитву и возлагал на уже избранного царскую хламиду и венец. Затем, с VII в., важнейшим становится чин священного коронования, приобретший литургический характер с IХ в. Его важнейшим элементом с ΧΙΙΙ в. стало помазание, снимавшее с коронуемого все прежде совершенные грехи (чем отчасти и оправдывались победившие в борьбе за трон узурпаторы). Но этот обряд не повторялся и не снимал грехи вновь совершаемые. При коронации признание Церкви, народа и войска выражалось в торжественных аккламациях, возглашениях: «Достоин!» и «Свят!» и других церемониальных действиях[36].

    Смена императора происходила со смертью правителя или с его низвержением по Божьему Промыслу, пути которого неведомы людскому разумению. Впрочем, политическая теория ранней Византии предусматривала возможность и даже необходимость отречения василевса от трона при его биологическом старении[37].

    Обязательным атрибутом империи было ее нахождение в Константинополе как богоизбранном граде, не запятнанном языческим прошлым и хранимым Богородицей. По меткому замечанию исследовательницы, «Византия — и город, и империя одновременно»[38]. Константинополь почитался театром ойкумены, оком и сердцем всей земли[39]. Вне его стен власть не была вполне легитимной и утрата его ромеями в 1204 г. привела к острому кризису сознания и самой политической теории[40].

    Итак, несмотря на весь самодержавный характер власти византийского василевса, в Византии существовали гражданское общество и почтение к закону. Константин Великий установил, что любой человек может свободно обращаться к императору в защиту своих прав. Суды разных инстанций — от низшего до императорского, патриаршего, синодального, суда «вселенских судей» действовали на протяжении всего существования Империи и к ним могли обратиться не только знатные и богатые, но и простые общинники[41]. О правовой культуре Византии свидетельствуют не только великие кодификаторские осуществления, такие как Кодекс Феодосия, Свод гражданского права Юстиниана, Василики, Пространный Прохирон, Шестикнижие Константина Арменопула, но и многочисленные подборки юридических источников, комментариев юристов, судебных решений, трактатов. Апогеем канонического права стал труд фессалоникского иеромонаха XIV вв. Матфея Властаря «Алфавитная синтагма», переведенный затем (как и Шестикнижие), на многие славянские языки. По отношению к славянам и иным народам византийского круга, Империя позиционировала себя как источник всяческого благочестия и учительница законов. Об этом писал Иоанн VI Кантакузин (1347–1354) великому князю Московскому Симеону Ивановичу Гордому (1347 г.)[42].

    Городской дим мог высказывать одобрение или неодобрение действий властей, включая государя, путем аккламаций. Правда, широко распространенное в ранней Византии и практикуемое цирковыми «партиями» на ипподроме, это право не было институализировано, но любое неудовольствие зачастую реализовывалось в петициях императору и даже открытых выступлениях, вплоть до мятежа и восстания, особенно когда василевса обвиняли в «тирании».

    Процедура низложения императора имела, таким образом, три этапа: 1) жалобы императору, 2) поношения императора, 3) стасис, восстание. В теории, если побеждает император, значит Бог на его стороне, а восставшие - государственные изменники. Если победил народ - император это тиран, и Бог его свергает силой народа[43].

    Легитимная власть государя и в теории радикально отличалась от «тирании», деспотизма, произвола. Обвинения в этих грехах лишало государя легитимности, что подчеркивали многие византийские писатели и риторы.

    Разумеется, в представлениях о природе власти и объеме ее прерогатив в византийском обществе не было полного согласия. Закон и политическая теория далеко отстояли от повседневной практики, и немало «богоподобных василевсов» свергалось и обвинялось в тирании или иных преступлениях. Изменялись в широком спектре и представления о качествах идеального монарха (в обширной палитре искомых добродетелей, как то: филантропия, миролюбие, добродетельность, щедрость, милосердие, житейская мудрость, компетентность, любовь к просвещению, воинские доблести и прочее). Но, намеренно упростив сложные реалии и трансформации в многовековой истории Византии, мы рассматривали образец, а не воплощение. Ведь они всегда, а в Средние века особенно, далеко расходятся. Аристократическая оппозиция, образованная чиновная элита, военные и динаты подчас не только подвергали критике действия того или иного правителя, часто свергали его, но и по-разному относились к разным концептам императорской идеологии. И все же редко кто посягал на сам харизматический институт Империи, сомневался в ее богоустановленности и спасительной роли.

    Итак, представления византийцев об Империи неизменно связаны с идеей ее абсолютности, богоизбранности василевса, наднациональным, универсальным и ойкуменическим характером его власти, гармонии власти и веры через их созвучие, симфонию, с миссионерской функцией высшей власти, обращенной как вовне, так и внутрь державы, с уважением к римскому закону и традиции, с попечением над «общим делом» и состоянием. Консервативная по своей природе и медленно меняющаяся политическая идеология в идеале стремилась к гармонии горнего и дольного мира, признавая несовершенство существующего миропорядка и стремясь следовать определенной Богом иерархии бытия, в которой высшая власть — излучение и отражение образа Божьего. Как и всякая идеологема, эта идеологема могла существенно разниться с реальной практикой осуществления власти. Но, вместе с тем, ее отличием была тесная и недвусмысленная связь с Законом. В то время, как в западных «монархиях Средневековья публичный и частноправовой характеры власти… практически сливались и процесс их разделения растянулся на столетия»[44], в Византии власть государя имела не патримониальный, а публично-правовой характер.

     

    Список литературы:

    Дагрон Ж. Император и священник. Этюд о византийском «цезарепапизме» / Перев. и науч. редакция А.Е. Мусина, под общ. редакцией И.П. Медведева. СПб., 2010.

    Карпов С.П. Доктрина императорской власти в Византии и ее судьба после 1204 г. // Империи и этнонациональные государства в Западной Европе в Средние века и раннее Новое время. М.,2011. С.46-65

    Литаврин Г.Г. Византийское общество и государство в X–XI вв. Проблемы истории одного столетия: 976–1081. М., 1977.

    Медведев И.П. Правовая культура Византийской империи. СПб., 2001.

    Оболенский Д.Д. Византийское содружество наций. Шесть византийских портретов. М., 1998

    Острогорский Г. История византийского государства / Пер. с нем. М.В. Грацианского под ред. П.В. Кузенкова. М., 2011.

    Поляковская М.А. Византийский дворцовый церемониал XIV в.: «Театр власти». Екатеринбург, 2011.

    Успенский Б.А. Царь и патриарх: харизма власти в России (византийская модель и ее русское переосмысление). М., 1998

    Хвостова К.В. Византийская цивилизация как историческая парадигма. СПб., 2009

    Чичуров И.С. Избранные труды. М., 2007

    _______________________________________________________________________________________

    [1] Напр.: Кульпин Э.С. Золотая Орда: проблемы генезиса Российского государства. М., 2007. С. 63; Крадин Н.Н., Скрынникова Т.Д. Империя Чингис-хана. М., 2006.

    [2] Соколов Н.П. Образование Венецианской колониальной империи. Саратов, 1963.

    [3] Напр.: Успенский Б.А. Царь и патриарх: харизма власти в России (византийская модель и ее русское переосмысление). М., 1998; Андреева Л.А. Сакрализация власти в истории христианской цивилизации: Латинский Запад и православный Восток. М., 2007.

    [4]Крайнов Г.Н., Мухин О.Н. Империя // Теория и методология исторической науки. Терминологический словарь. М., 2014. С. 124.

    [5] Напр.: Лисовой Н.Н. Империя и Церковь в Византии и России // http://muzofon.com/search/Николай%20Лисовой%20Империя%20и%20церковь; Курляндский И. Под властью химер, или Кровь по совести (критические заметки об имперской теории Н.Н. Лисового) // http://www.portal-credo.ru/site/?act=lib&id=1575.

    [6] Basilicorum libri LX, ed. G.E.Heimbach. T.3. Lipsiae, 1843. Lib.XXXVIII, Tit.1. P. 697.

    [7] «Тот, кто получил великую власть, должен по возможности подражать подателю власти», «Получив по воле Бога царскую власть, подражай Ему добрыми делами»; «Василевс — господин над всеми, но вместе со всеми он раб Божий», — писал диакон Агапит в VI в.: Agapetos Diakonos. Der Fürstenspiegel für Kaiser Iustinianos / Erstmals kritisch herausgegeben von Rudolf Riedinger. Athenai, 1995. 37, P. 50.1–5; 45, Р. 56.14–18; 68, Р. 72.7–8.

    [8] Хвостова К.В. Византийская цивилизация как историческая парадигма. СПб., 2009. С. 44–45, 65–90.

    [9] Agapetos Diakonos. Der Fürstenspiegel… 21, P. 38.12–14.

    [10] См.: Каждан А.П. Никита Хониат и его время. СПб., 2005. С. 111–114; Чичуров И.С. Избранные труды. М., 2007. С. 65–129.

    [11] Cм.: Simon D. Princeps legibus solutus. Die Stellung des byzantinischen Kaisers zum Gesetz // Gedächnisschrift für W. Kunkel. Frankfurt, 1984. S. 449–492.

    [12] Медведев И.П. Правовая культура Византийской империи. СПб., 2001. С. 59.

    [13] Steinwenter A. Nomos empsychos. Zur Geschichte einer politischen Theorie // Anzeiger der Österreichischen Akademie der Wissenschaften. Phil.-Hist. Klasse. 1946. Bd. 83. S. 250–268.

    [14] Ср.: Дагрон Ж. Император и священник. Этюд о византийском «цезарепапизме» / Перев. и науч. редакция А.Е. Мусина, под общ. редакцией И.П. Медведева. СПб., 2010. С.34.

    [15] Медведев И.П. Правовая культура… С.65.

    [16] Rösch G. Ὄνομα βασιλείας. Studien zur offiziellen Gebrauch der Kaisertitel in spätantiker und frühbyzantinischer Zeit. Wien, 1978. S. 37–38.

    [17]Obolensky D. The Byzantine Commonwealth. Eastern Europe 500–1453. London, 1971 (Русск. перев.: Оболенский Д. Византийское содружество наций. Шесть византийских портретов. М., 1998).

    [18] Miklošich F., Müller J. Acta et diplomata graeca medii aevi sacra et profana. Wien, 1862 (далее: ММ). Т. 2, № 447. Р. 188–192; Darrouzès J. Les regestes des Actes des patriarches de Constantinople. Vol. I. Fasc. 6: les regestes de 1377 à 1410. Paris, 1979. № 2931 (датировка: сент.-окт. 1393 г.); Barker J.W. Manuel II Palaeologus (1391–1425). A Study in Late Byzantine Statesmanship. New Brunswick, 1969. Р. 105–110.  Грамота патриарха Антония к великому князю Василию Дмитриевичу // Русская Историческая Библиотека. СПб., 1880. Т. VI. Ч. 1. С. 265–276; Гийу А. Византийская цивилизация. Екатеринбург, 2005. С. 124–126 (датировка: 1394–1397); Острогорский Г. История византийского государства / Пер. с нем. М.В. Грацианского под ред. П.В. Кузенкова. М., 2011. С. 662–663.

    [19] См.: Медведев И.П. Византийский гуманизм XIV–XV вв. СПб., 1997. С. 146–161.

    [20] Оболенский Д.Д. Византийское содружество наций…

    [21] Иванов С.И. Византийское миссионерство. Можно ли сделать из «варвара» христианина? М., 2003.

    [22] См.: Культура Византии. Вторая половина VII–XII в. М., 1989. С. 75–76.

    [23] Leonis Diaconi Caloensis Historiae libri decem / E recensione С.В. Hasii. Bonnae, 1828. P. 101; Лев Диакон. История / Перев. М.М. Копыленко, ст. М.Я. Сюзюмова, комм. М.Я. Сюзюмова, С.А. Иванова, отв. ред. Г.Г. Литаврин. М., 1988. С. 55.

    [24] Eusebius Werke. Bd. 1. Teil 1. Über das Leben des Kaisers Konstantin / Hrsg. F. Winkelmann. 2. Ausg. Berlin, 1991. IV.24. P. 128.21–22; Евсевий Памфил. Жизнь блаженного василевса Константина. Изд. 2е. М., 1998. С. 152.

    [25] Из моря работ по этой теме укажем некоторые, вышедшие в последнее время: Успенский Б.А. Царь и патриарх…; Андреева Л.А. Сакрализация власти…; Заливалова Л.Н., Лебедева Г.Е. «Византийская симфония»: К истории становления концепции // Византийское государство в IV–XV вв.: Центр и периферия: Тезисы докладов. XV Всерос. науч. сессии византинистов (Барнаул, 29 мая – 2 июня 1998 г.) Барнаул, 1998. C. 83–91.

    [26] См.: Удальцова З.В. Церковные историки ранней Византии // Византийский Временник. 1982. Т. 43. С. 8.

    [27] The Correspondence of Athanasius I. Patriarch of Constantinople. Letters to the Emperor Andronicus II, Members of the Imperial Family and the Officials / Ed. A.-M. Talbot. Washington, 1975. N. 61. P. 136.6–7.

    [28] Чичуров И.С. Политическая идеология средневековья. Византия и Русь. М., 1990. С. 61.

    [29] Лидов А.М. Иеротопия: Пространственные иконы и образы-парадигмы в византийской культуре. М., 2009; Лидов А.М. (ред.) Новые Иерусалимы: Иеротопия и иконография сакральных пространств. М., 2009.

    [30] Поляковская М.А. Византийский дворцовый церемониал XIV в.: «Театр власти». Екатеринбург, 2011.

    [31] Theophylacti Simocattae Historiae / Ed. C. de Boor. Leipzig, 1887. P. 133.9–11; Феофилакт Симокатта. История. М., 1957. С. 84.

    [32]См.: Kazhdan A. The Aristocracy and the Imperial Ideal // The Byzantine Aristocracy IX to XIII Centuries / Ed. by Michael Angold. Oxford, 1984. P. 43–57.

    [33] Литаврин Г.Г. Как жили византийцы. М., 1997. С. 54–55.

    [34] Дагрон Ж. Император и священник… С. 69–71.

    [35]См.: Pertusi A. Il pensiero politico bizantino / Ed. a cura di A. Carile. Bologna, 1990. Р. 183–185; Медведев И.П. Правовая культура… С. 43–57.

    [36] Острогорский Г.А. Эволюция византийского обряда коронования // Византия, южные славяне и Древняя Русь. Западная Европа. Искусство и культура. Сб. статей в честь В.Н. Лазарева. М., 1973. С. 33–42; Поляковская М.А. Византийский дворцовый церемониал... С. 96–129.

    [37] См.: Досталова Р. Напряженность социальной обстановки в Византии V–VI вв. в отражении анонимного трактата «Περì πολιτικῆς ἐπιστήμης» // Византийский Временник. 1991. Т. 51. С. 50.

    [38] Ahrweiler H. L’idéologie politique de l’Empire byzantin. Paris, 1975. Р. 9.

    [39] Fenster E. Laudes Constantinopolitanae. München, 1968. S. 328; Schreiner P. Costantinopoli. Metropoli da mille volti. Roma, 2009.

    [40] Карпов С.П. Доктрина императорской власти в Византии и ее судьба после 1204 г. // Империи и этнонациональные государства в Западной Европе в Средние века и раннее Новое время. М.,2011. С.46-65

    [41] Липшиц Е.Э. Право и суд в Византии в IV–VIII вв. Л., 1976; Она же. Законодательство и юриспруденция в Византии в IX–XI вв. Л., 1981; Литаврин Г.Г. Византийское общество и государство в X–XI вв. Проблемы истории одного столетия: 976–1081. М., 1977. С. 187–193; Он же. Византийская знать (динаты) перед высшим константинопольским судом (Х – первая половина XI в.). Из комментария к «Пире» Евстафия Ромея // Византийский Временник. 2010. Т. 69 (94). С. 8–31.

    [42] ММ, 1. Р. 263; Dölger F. Regesten der Kaiserurkunden des Oströmischen Reiches von 565–1453. 5. Teil: Regesten von 1341–1453. 2. Auflage / Bearb. von P. Wirth. München, 1965. № 2928.

    [43] См., напр.: Чекалова А.А.  Константинополь в VI веке. Восстание Ника. СПб., 1997, С.161-172, 181-196.

    [44] Властные институты и должности в Европе в Средние века и раннее Новое время / Отв. ред. Т.П. Гусарова. М., 2011. С. 6.

    Место: 
    Москва

    ОСТАВИТЬ КОММЕНТАРИЙ

    0 Комментарии